«Ну и зачем вы сюда приехали?» — недоумевали унылые сотрудники российского консульства в Кабуле, когда афганская служба безопасности доставила нас к ним в порядке депортации с юга страны, из города Лашкаргаха. Нам «крупно повезло»: именно в эти дни на юге прошли сильные дожди, первые за семь лет. В результате дороги превратились в реки, телефон не работал, электричество тоже, крыши в полицейском участке Лашкаргаха протекали, снарядить машину для нашей депортации никак не могли. А потом три дня нас везли под конвоем двух автоматчиков 700 километров по бездорожью обратно в Кабул, откуда мы стартовали неделю назад в сторону юга, чтобы автостопом объехать весь Афганистан.

Полиция и службы безопасности в Афганистане — главные хронофаги, пожиратели времени вольного путешественника. Углядев в машине европейские физиономии, яркие куртки, джинсы, рюкзаки, где мужчина, где женщина — не поймешь, дорожные постовые задерживают вас по целому ряду причин. Во-первых, они просто любопытны. Во-вторых, мелкие сошки желают выслужиться проявленной бдительностью. В-третьих, они боятся ответственности: случись что-то с этими иностранцами на подведомственном им участке, можно и работу, с трудом обретенную, потерять.
И вот вас доставляют в участок. Среди начальников покрупнее обязательно найдется какой-нибудь русскоговорящий — многие обучались милицейской или военной науке еще в Советском Союзе и помнят русский язык. Им интересно поговорить. Здравствуйте, мол, вы наши гости, не хотите ли чаю? Сидим, пьем чай, а они бегают с нашими паспортами туда-сюда, звонят по телефону. Едва мы начинаем выказывать недовольство, тут же: ах, вы, наверное, голодны? А подать сюда обед для путешественников! Народная афганская примета: если в полиции дело не обходится чаем и вас начинают кормить, — значит, задержат надолго.
И вот, после долгих переговоров, протокольной писанины и звонков еще каким-то начальникам принимается решение — вернее, транслируется решение, принятое наверху. Наиболее стандартное таково: устроить этих сумасшедших русских на безопасный ночлег прямо в участке либо ближайшем отеле, обеспечив охрану, а наутро вывезти за пределы провинции — там уже за них будут отвечать другие.
Умные же начальники, которые в Афганистане, как и везде, редки, убедившись в нашей легитимности, действительно оказывают полезное содействие и после актов гостеприимства отпускают с богом, а один — попался таковой в городе Меймена — даже бумагу ценную выдал с красной печатью — о беспрепятственном следовании таких-то вплоть до Герата. А эти, лашкаргахские, оказались настолько упертыми в своей принципиальности, что не поленились доставить нас в Кабул.
«Берите-ка вы обратный билет и летите-ка вы в Москву, — советует консул. — Я не могу вам запретить путешествовать по Афганистану, но вот — посмотрите-ка на эту карту...» И он водит пальцем по лоскутному одеялу с очертаниями страны: зеленые участки в районе Кабула и чуть к северо-западу — районы умеренной опасности, желтые — большая часть территории — серьезная опасность, а коричневые — юг и юго-восток — самые опасные регионы. Сюда входит и провинция Кандагар, где нам так понравилось, где зимой плюс двадцать, где зреют хлопок и мандарины и откуда нас вернули в снежно-слякотную столицу «для нашей же безопасности».
— Однако решение ехать в Афганистан, — объясняем мы консулу, — было принято нами не в бреду, а в здравом уме и трезвой памяти. Все наши приятели, побывавшие здесь, вернулись очарованные этой страной. И не послушавшись отеческих советов сотрудников родного посольства, мы продолжили наше путешествие по «большому кругу» Афганистана с другой стороны: северо-запад — запад — и опять юг и центр. Потому что простых людей мы не боимся, а неведомым бандитам мы неинтересны — что с нас взять? Кто за нас заплатит выкуп? И, в конце концов, судьба она на то и судьба, что не знаешь, «где засада на меня», из чего вовсе не следует, что надо сидеть в четырех стенах.
Стандартный камень преткновения здесь — дорожные посты. Выглядят они так: поперек дороги протянута веревка или цепь. Машины тормозят, из будки выходят ленивые дядьки и отвязывают веревку. Часто на горке над ними — какая-нибудь постройка или развалины глиняной крепости, сохранившейся с военных времен. Наверху — государственный флаг. Дорожные посты на афганских дорогах многочисленны. Их основное занятие — поборы с водителей. «В Афганистане дороги платные», — снисходительно шутят шоферы. Суммы поборов скромны, но обязательны для всех. На посту водитель просовывает в окно руку с двадцатью афгани — и без долгих разговоров едет дальше.

Эх, дороги!
По каким только дорогам мы не ехали! Это дороги под девизом: «Слава афганским водителям и японским машинам!» Да, на трудных участках ездят главным образом видавшие виды «Тоиоты», но встречаются и советские КамАЗы, и древние уазики, каких в России уже и не встретишь. Таковы основные транспортные средства в этих краях. Из-за сухости резко континентального климата машины здесь служат долго — то, что в России давно заржавело и сгнило, здесь еще бегает, и как!
Но дело не только в климате. Виртуозное мастерство афганских шоферов — залог выживания на этих дорогах. Водителям маршруток на участке, к примеру, между городками Чаргази и Баламургаб на западе страны, надо просто вручать ордена. День за днем они месят глину туда и обратно. Сказать, что это бездорожье, значит ничего не сказать. По глинистым склонам гор и по долинам между ними разбегаются в грязи колеи, сходясь и расходясь в неведомом порядке, и какая из них приведет к нужному перевалу, сказать трудно. Чтобы взобраться на перевал, водитель с добровольцами из числа пассажиров нередко работают лопатой, ворочая глиняные пласты, и сообща выталкивают машину из рытвин. Но чаще все-таки препятствия успешно преодолеваются на ходу. Машина скачет и извивается на высоких рессорах по глиняному месиву, по камням и по руслам горных речек, а водитель, упиваясь собственной умелостью, орет, рычит, хохочет. Поглядывая на русских «джохангар»-туристов, вопит: «Афганистан — хуб?» — Афганистан — хороший, говоришь? Нравится тебе вот это? — и — оп! — в очередную колдобину. «Хуб! Хуб!» — орем и хохочем мы, отбивая себе все пять точек. — «Рае хароб, нафар — хуб!» (Дороги плохие, зато люди хорошие!)

Авария
и летающие хлеба
Много страху натерпелись мы на глиняных дорогах в горах, и однажды все-таки перевернулись. Слава Аллаху — мы успели миновать все опасные участки на крутых склонах, но, по-видимому, водитель расслабился или устал, и почти на ровном месте грунтовки наша «Тоиота», объезжая рытвину с жидкой грязью, залезла колесом на насыпь и оказалась на крыше. Все остались целы-невредимы и резво вылезли через разбитое боковое стекло, включая древних аксакалов. Набежали из деревни люди с веревками и лопатами, тянут-потянут — и поставили машину на колеса. Изрядно помятая, со сквозняком в разбитые окна, но с неповрежденным двигателем машина отправилась дальше, со всеми двенадцатью пассажирами внутри. По прибытии на конечный пункт водитель без тени сомнения преспокойно собрал с них плату за проезд — довез же! Для нас перевернуться в машине — это серьезная авария, для местных же, судя по всему, — обычное дело.
Еще интереснее — отрезок пути в районе Анхой—Даулатабад. Между этими городками — около 80 километров. Колея идет по пустыне. После дождя она превратилась в глиняное месиво по щиколотку, а то и по колено. Километров пять нас провез видавший виды уазик, после чего пришлось идти пешком двое суток — ни одной транспортной единицы за это время не было. Мы такого не предполагали, и на второй день из съестного у нас остался только «Тик-Так». Держась наезженной колеи, мы вглядывались в даль, открытую до горизонта. Едва покажется что-то похожее на постройки — сворачиваем туда, топаем зря километр-два, утыкаемся в пустые глиняные стены, заброшенные печки-тандыры — остатки кочевых временных поселений. Сворачиваем обратно на дорогу. И вот уже в сумерках — вдали дымок. Это уже что-то обитаемое! Иначе откуда бы в пустыне взяться дыму? Спешим туда. Вот тебе раз — путь нам преграждает река, и довольно широкая. На том берегу различимы фигурки людей. Начинаем скакать и орать, привлекая к себе внимание. Увидели!
— Нун! — вопим мы. — Хлеб! Дайте нам хлеба!
Поняли, забегали быстрее. И вот один бежит из хижины с горкой лепешек в руках. Лепешки тонкие и большие, как блины. Что делать? Как переправить их через реку? Вода ледяная, да и глубоко — никто не поплывет. До ближайшего моста — 20 километров.
— Заверни во что-нибудь и бросай сюда! — отчаянно жестикулируем мы. — И сигарет положите!
Едет мотоциклист. Его останавливают, машут руками: вот, мол, лепешки, вот река, вот голодные иностранцы на том берегу... Мотоциклист выуживает из торбы пачку сигарет, увязывает их вместе с лепешками в платок и берется перебросить узелок через реку. Дело ответственное: не долетит узелок — и лепешки пропадут, и люди с голоду помрут... Далековато, но их берег выше, а потому затея небезнадежна. Мотоциклист разбегается, размахивается, бросает с подскоком, чуть не свалившись с обрыва... Шлеп! — Узелок падает у самой кромки воды, и мы, увязая по щиколотку в глинистом берегу, бросаемся к нему, как дикие звери... Ура! Мы спасены.
— А воду, — кричат, — из речки попейте! Она ничего, хорошая, мы пьем!
Подкрепившись, идем в темноте, выбираем место для палатки. И вдруг в стороне — чудится? — нет, вправду слышится какой-то звон, все ближе и ближе. Мигающие огоньки фонариков. Сигналим в ответ. И вот из тьмы — стадо. Овцы, козы, тысячи голов. Пастухи привели нас в свою деревню вдалеке от дороги — мы сами нипочем бы ее не нашли. Накормили, обогрели, устроили ночевать. А наутро угостили шашлыком, и двое на мотоциклах домчали нас по пустыне оставшиеся 20 километров до городка Даулатабада.

Грузовики и дальнобойщики
Ближе к югу дороги лучше: бетонка и даже местами асфальт. Здесь часто встречаются удивительные пакистанские грузовики: с резными деревянными дверцами, с фантастически украшенными кабинами и кузовами. Мы постоянно фотографировали их — ведь двух одинаковых грузовиков не увидишь. Кроме рисунков, грузовики увешаны множеством фонариков, бус, цепочек, флажков, гирлянд и искусственных цветов. К зеркалу заднего вида часто прикрепляют легкий женский шарф или платок — развеваясь на ветру, он напоминает дальнобойщику о любимой жене (или о женах).
Дальнобойщики здесь, как и везде в мире, — наиболее смекалистая и здравомыслящая часть дорожного люда. Несмотря на то, что их машины не столь быстроходны, как легковушки, с ними ехать надежнее и иметь дело приятнее. В кабине грузовика ты поистине гостишь: об оплате проезда и речи нет, а в долгом пути есть время для неспешной беседы на любые темы (и попутного изучения местного языка). Мы разделяли с водителями трапезу — в сковороде на газовой горелке прямо в кабине уютно шкворчали мясо и рис, которые едят руками, захватывая куском лепешки. Мы ночевали в машинах прямо в пустыне или в горах под фантастическим звездным небом и на рассвете после намаза ехали дальше. После многочасового совместного пути расставались с водителями уже почти как с родственниками.
Гость — это святое, и даже то, что ты из России, никого не смущает. Да, воспоминания о войне живы, однако простые афганцы четко разделяют политическую и частную жизнь. За месяц пребывания в Афганистане нам ни разу не пришлось столкнуться с проявлением русофобии; наоборот, услышав, что мы из России, люди повторяли: «О! Руссия — дуст!» (Россия — друг!).
О войне напоминают цепочки крашеных камней вдоль дороги. Белые камни ограничивают места, свободные от мин, красные обозначают опасные зоны. То и дело у трассы встречаются саперные группы: голубой флаг на шесте, люди в голубых скафандрах с миноискателями — обезвреживание дорог продолжается. Намерение покинуть машину и прогуляться в сторону гор пресекается вооруженными постами. В горы не ходите, — кричат они, отчаянно жестикулируя, — там мины, там Талибан и Аль-Каида. Статистика оторванных в результате подрыва на минах рук и ног в наше время исчисляется сотнями в год.
Кстати сказать, афганские дальнобойщики были полезны еще и тем, что прятали нас от дорожных постов, проявляя понимание ситуации — они знают, что встреча с полицией чревата потерей времени и лишним беспокойством. Сдавать иностранцев полиции склонны солидные цивильные афганцы на собственных джипах. Как же, они грамотные люди, читают газеты, смотрят телевизор и знают, как опасна их страна, что вокруг полно душманов, которые спят и видят, как бы осуществить захват иностранцев. Следовательно, «для их же безопасности» иностранцев подвозят до нужного населенного пункта, но подвозят ровно до полицейского участка и, не моргнув глазом, сдают правоохранителям.

В американской тюрьме
Дело было в городе Гиришк. Это на юге страны, как раз в тех мятежных регионах, что обозначены коричневым на посольской карте. Заснув в бесплатной комнате придорожного караван-сарая, мы были разбужены стуком и криками, среди которых различалась неплохая русская речь. Хозяева гостиницы, якобы обеспокоенные тем, что по соседству с нами ночуют некие «подозрительные» личности, решили вызвать полицейских, а те подняли с постели русскоговорящего переводчика (тоже учился в Союзе) и предложили следовать за ними в городское управление Службы безопасности. Там полуночничало целое общество — несколько военных и седобородые аксакалы.
Нас хорошо покормили, а за чаем мы все, как могли, вели светскую беседу на вполне безобидные темы — как там Горбачев? — да нет же, Путин... да где что почем, кто сколько зарабатывает и как нам нравится Афганистан. Спать нас уложили здесь же «в офисе», поставив у дверей автоматчиков и пообещав, что утром на казенной машине нас доставят по трассе в нужном направлении. Однако утром машина свернула в пустыню и доставила нас к бетонным стенам с американским флагом сверху. Внутри — несколько построек, одна из которых мне сразу не понравилась — что-то вроде огромного коровника под открытым небом, с двумя рядами железных дверей. «Илюха, это тюрьма», — шепчу я своему другу, а он отмахивается — какая, мол, там тюрьма!
Здоровенный детина представился как Пол и спросил у нас паспорта. Ну, мы уже ученые, знаем, что отдавать паспорта в руки разным проверяльщикам вредно: унесут куда-нибудь — и стой, жди, а время идет... Поэтому открываем документы сами и тычем: вот паспорт, вот виза, все у нас в порядке. Пол пытается выхватить паспорт у Ильи, тот слегка отпихивает его локтем. Оп! — Пол с силой заламывает его руку, отнимает паспорт и тут же выхватывает револьвер и уводит его — как раз в сторону «коровника». Я начинаю шуметь — куда, мол, повели моего друга?! — «Вопросов не задавать! Лицом к стене! Руки на стену!» — в ответ, и вот меня обыскивает негритянка в форме, снимает сумку с деньгами и документами — и другой вооруженный молодец препровождает меня в том же направлении.
Нас развели по одиночкам: метр на два в бетонных стенах, сверху — решетка, на цементном полу — жиденький тюфячок. Над головой включается оглушительная сирена — она воет и оболванивает. Вероятно, для этого и предназначена. Я решаю, что, пока не свихнулась от этого воя, надо попробовать его переорать. Начинаю горланить русские песни. И — вот чудеса — сквозь сирену до меня доносятся еще какие-то звуки: Илюха где-то недалеко тоже что-то исполняет, а голос у него громкий.
Мы успели спеть по нескольку песен, и тут наши церберы забегали по проходу с криками: «Молчать! Не петь!» — но немного погодя сирена умолкла, загремели замки, и уже знакомая команда — лицом к стене, руки на стену, — и охранник, лица которого я не должна видеть, подошел сзади и надел мне на глаза очки — вроде тех, в которых работают столяры за станком, но с заклеенными непроницаемым скотчем стеклами. Одной рукой держа за шею, а другой упирая автоматом под ребро, он ведет меня на первый допрос.
Обычная бюрократическая процедура — анкетные вопросы, уточнения, описание ситуации — почему и зачем мы сюда попали. Между допросами — много времени.
Мерзну, скорчившись на тюфяке, и думаю свои тяжелые думы. Почему с нами обращаются как с преступниками? Вероятно, наше поведение при предъявлении документов было расценено как «оказание сопротивления при задержании», и с нами поступили по жесткой схеме. Ладно. Что будет дальше? На допросы нас водят раздельно. И вот слышу крик, знакомый голос: «Надя! Максимова! Ты меня слышишь?» — но попытки перекрикиваться пресекаются: «Не разговаривать!» плюс нецензурная брань на американском английском, знакомая по боевикам. У Ильи для доходчивости отбирают тюфяк и ботинки, пригрозив, что если он будет продолжать кричать, — отнимут и у меня.
Потом была медкомиссия. Доктор Айболит в камуфляже, напичканном целым арсеналом холодного и огнестрельного оружия, измерил и прощупал все что положено, обнаружил «some problem» в моем простуженном ухе и снабдил меня пузырьком ушных капель с предписанием закапывать по стольку-то капель в течение пяти дней. Интересно, думаю я, все это лечение мне придется проводить здесь или уже на свободе?
Потом нас порознь же фотографировали — анфас и два профиля, причем и в кабинете, и в интерьере камеры. Так прошел день, и уже в сумерках — снова грохот замков, действия охранника те же, но слова уже другие: «Сейчас вас отведут в более комфортабельное помещение и принесут извинения...» Приводят в отапливаемую комнату с коврами и диванами. Через полчаса вводят Илюху. Сидим, закутавшись в одеяла, перешептываемся — и уже счастливы.
Потом проводят в соседнюю комнату и предлагают опознать и собрать наши вещи — ого, все наше барахло лежит двумя кучами — «вещи мужчины» и «вещи женщины», а мелочи разложены в герметические пакетики с надписями маркером. «Странная у вас работа, ребята», — замечаю я. Посмеиваются, уже вполне дружелюбно. Дальше вообще пошли чудеса. Нам наконец позволили покурить — после целого дня воздержания от этой вредной привычки. Потом приволокли обед, как в «Макдоналдсе». Потом надавали сухого пайка на дорогу — баночек и пачечек разных вкусных вещей. Наши деньги, документы — все было в целости и сохранности. Вот только отобрали десяток отщелканных на тот момент фотопленок — таков порядок. Эти пленки полетели на контроль в Штаты, в ЦРУ, нам обещали их вернуть. Заезжайте, говорят, через неделю — и получите их обратно. Мы, конечно, приуныли: для повторного приезда в Гиришк придется менять намеченный маршрут, что в наши планы не входило.
Потом пошли объяснения и извинения. Оказывается, наши гостеприимные жрецы безопасности — афганцы, с которыми мы мило беседовали, у которых угощались и ночевали, по неведомым причинам заподозрили нас в шпионаже и решили сдать американцам на военную базу, а при сдаче попросили нас... убить, чтоб самим не возиться. Решили, что это не их дело. Кто проводит в стране антитеррористические операции? — Вот пусть и расправляются с «террористами». Американцы же предпочли сперва разобраться, чем в течение дня неспешно и занимались, роясь в компьютерных базах данных и в наших рюкзаках. Разумеется, мы оказались чисты как ангелы, а что до хваленых прав человека и презумпции невиновности — так у военных на этот счет свои стандарты.
За нами приехал тот же джип с теми же вчерашними персонажами внутри и доставил нас в мотель на окраине Гиришка, откуда наутро мы проследовали уже без охраны дальше на юг.

Фирма веников не вяжет
Маршрут наш сложился так, что мы все-таки оказались в Гиришке еще раз. Этот город опять оказался по пути, когда мы огибали страну по «большому кольцу» уже в противоположном направлении. Что ж, заедем к американцам, решили мы — и своими ногами пришли по пустыне к бетонным стенам. Напоминаем: мы такие-то, хотим забрать обещанные пленки. И опять нас удивили: уже проверенные и перепроверенные в прошлый «визит», мы подверглись досмотру, и — руки за голову, оставив рюкзаки у ворот, проследовали к нашим тюремщикам. Пленки наши еще не вернулись из Штатов, но нас обнадежили, записав московский адрес: пришлем, мол, по почте домой. Мы приуныли, не очень-то веря этому обещанию. Но, кстати, решила я, нельзя ли обратиться к вашему доктору?

Дело в том, что к исходу нашей поездки у меня на руке вскочил и созрел здоровенный фурункул. Рука болела, и я боялась, что, пока доберусь до дома, процесс без лечения может обернуться чем-то серьезным. А рассчитывать на афганскую медпомощь вряд ли приходилось.
Американский доктор Айболит милостиво согласился взглянуть на мою болячку. Провел меня в операционную, которая достойна отдельного описания. Просторное помещение со стеллажами по стенам, полки ломятся от упаковок медикаментов. Коробки, пузырьки, тюбики, ампулы... Каждая полка снабжена табличкой на английском: «Нос», «Уши», «Глаза», «Живот» и так далее.
Перво-наперво Айболит включил магнитофон с музыкой кантри и, приплясывая под нее, гремя холодным и огнестрельным оружием, рассованным по карманам, приволок четыре огромных фолианта энциклопедий по дерматологии. Полистал, потом достал из холодильника по баночке «Спрайта» для себя и для меня — и принялся за дело. Все как положено: укол, промывание, надрез... Каждое действие сменяла пауза, в которую док менял одноразовые латексные перчатки, с трудом натягивая и сдирая их с огромных красных ручищ. Был он под два метра, рыжеволосым и краснорожим. Звали Стивен. Сменил таким образом пар пятнадцать. Я же все приговаривала: ах, извините меня за беспокойство, за эту сверхурочную работу... Он отмахивался: это у нас постоянно, то и дело приходится оказывать медицинскую помощь местному населению.
По окончании процедуры мне были выданы все необходимые медикаменты: перевязочный материал, пластыри, мазь и комплект антибиотиков. Я была счастлива. Надо сказать, что к возвращению в Москву дней через пять от моей болячки не осталось и следа.
Прошел почти месяц, мы вернулись к своим московским делам и уже считали фотопленки безвозвратно утраченными. И вдруг — звонок из международной почты DHL: будьте завтра дома, к вам приедет курьер с посылкой из Кабула... Мы получили ящик, в котором были не только пленки, но и отпечатанные фотографии, а также письмо с благодарностью «за понимание». Без подписи. Без обратного адреса. Так наши пленки совершили почти кругосветное путешествие: Кабул — Вашингтон — Кабул — Москва...


/ www.explan.ru

 Вернуться к списку статей